Дед (так звали А.В.Семенова в театре) знал множество актерских баек, но рассказывал, в основном, те, которые случились с ним самим, или которым он был свидетель.

 

Начну с самой юности. Спектакль "Горе от ума". Чацкого играл народный артист Куликовский, а я, молодой студиец, естественно, выходил и говорил: "К вам Александр Андреич Чацкий". Стою за кулисами, подходит Куликовский и говорит: "Леня, ты только не скажи: "К вам Александр Сергеич Пушкин". "Ну, Михаил Алексеевич..." Выхожу на сцену: "К вам Александр Сергеич Пушкин..." У меня слезы градом, а шел мне пятнадцатый год. Зато Чацкий - Куликовский после этого вообще от смеха не смог выйти на сцену и получил выговор.
 

Потом, уже будучи взрослым актером с положением, я сделал с одним товарищем такую же подлость. Финал спектакля "Отелло". Дездемона задушенная лежит, Эмилий - убитая, Отелло покончил с собой, и раненый Яго. Кошмар... Выходит граф Людовико, следует длинный монолог, а в конце: "... А я про эту горькую утрату с тяжелым сердцем доложу сенату". Людовико играл Иван Селифонов. Перед выходом я ему говорю: "Ваня, не скажи такую-то фразу". Я пока ее говорить не буду. "Ну, конечно, как можно..." Выходит на сцену: "А я об этом мясокомбинате с тяжелым сердцем доложу в сенате".
 

На семинаре в Москве повели нас в Малый театр на спектакль "Не все коту масленица". Там есть слова: "А оттого, Ермил Зотыч, - говорит русская пословица, - не все коту масленица, придет и великий пост". Актриса потеряла слоговый ритм и получилось что-то чудовищное: "А оттого, Ермил Пословиц, - говорит русская зотица, - не все масло постится, придет и великий кот".
 

Оговорка И.А.Дворникова, актера драмы. К.Симонов "История одной любви". "А я, - говорит, - на пенсии, какие мои дела: я сяду в кресло, заложу ногу за голову (надо: ногу за ногу) и попиваю коньяк".
 

Моя оговорка в одной венгерской пьесе: "Больше всего на свете я люблю половые цветы, тфу черт, полевые цветы".
 

На гастролях во Владимире играли "Петровку, 38", я - Садчиков. Там стреляют в Костенко, а я выскакиваю из окна и выхватываю пистолет у преступника. Жду за кулисами. Преступник выхватывает пистолет, нажимает на курок - осечка... Второй раз стреляет - осечка... Третий - осечка... Надо что-то делать, я выскакиваю из окна, хватаю за пистолет, в это время - выстрел, и мне стартовым пистолетом разносит полладони. Я руку зажал посильнее, мне еще монолог надо было читать: "Ай-яй-яй, какой ты нехороший...". Чувствую, рука пульсирует, в голове звенит. Посмотрел, а по светлому костюму кровь прямо струей льется. Ну, я за кулисы, там Скорая... На следующий день вышли рецензии: "Спектакль неплохой, но зачем же такой натурализм: показывать настоящую кровь на сцене - это чуждо социалистическому искусству".
 

В спектакле "На той стороне" я играл советского разведчика. Убиваю предателя Нецветаева, он падает спиной к зрителю, и идет занавес. Одна половина закрылась, а там, где лежал Нецветаев, кольцо сорвалось, и занавес остановился. Нецветаев полежал, встал и вдруг увидел зрителя. Повернулся, крикнул: "Ой!", снова упал и ползком уполз со сцены.
 
© Семенов Андрей, Вологда, 2005